Техномад (teh_nomad) wrote,
Техномад
teh_nomad

Categories:

Зомбоящик изнутри, или исповедь журналистки НТВ

Катерина Гордеева, которая ушла с НТВ после «Анатомии протеста» рассказывает о том, почему она иногда жалеет о своем поступке. И почему нам всем необходим зомбоящик.



Флешка и два кресла в поселке Ящур

В верхнем ящике стола главного редактора службы информации одного из федеральных каналов лежит флешка. Никто, кроме корреспондента, снявшего это видео, и главного редактора, его посмотревшего, точно не знает, что именно на этой флешке. Но все боятся. Поэтому бытует мнение: попади это видео в эфир — случится грандиозный скандал, который, возможно, положит конец беспределу в московском детском доме № 46.

Об истории с побоями в детском доме № 46 написано в интернете и газетах. Кажется, об этом говорили по радио. В одном из сетевых постов есть даже видео, снятое в детском доме пострадавшими подростками. Казалось бы, достаточно для того, чтобы против директора и воспитателей было возбуждено уголовное дело. Но оно не возбуждено. Потому что для этого нет оснований: мало шума. Потому-то и руководство детдома, и глава опеки, в чьем ведении он находится, и даже уполномоченный по правам ребенка в Москве Евгений Бунимович боятся именно этой флешки в верхнем ящике стола главного редактора одного из федеральных каналов. Почему? Да потому что — телевидение.



Те, кому это важно и интересно, заметку об избиениях в детском доме уже сто раз прочли, обсудили и осудили в герметичном мире приличных людей. В лучшем случае у кого-то из «приличных» есть знакомый в системе образования города Москвы. Может быть, он ему позвонит. Потом будет еще какое-то количество постов, перепостов и лайков. Но скорее всего это закончится ничем. А вот попади флешка в эфир — в историю окажутся вовлечены миллионы людей, до того момента ничего не знающие и не желающие знать о ситуации в детском доме № 46. Просто где-то между ужином и глажкой белья они включат телевизор и окажутся вовлеченными в ситуацию, от которой просто так уже не отделаться, а значит, они будут о ней думать и говорить. Как резюмировалось в одном из древних фильмов ужасов: «Газонокосилка теперь в твоей голове».

Покрытие федерального канала в России — примерно сто миллионов человек, уткнувшихся в голубой экран. Это огромная и невероятная сила. Местами грубоватая, но немыслимая. Оружие массового оповещения. И это, пожалуй, самая главная, захватывающая особенность нашего телевидения.

Однажды я снимала репортаж в поселке Ящур. Это 400 километров от Перми. История трогательная: местный житель Володя поехал в город продавать свинину и обнаружил на помойке центрального рынка красивый альбом с изображениями скульптур, фресок и живописных полотен Микеланджело. Скульптуры тронули Володю больше всего остального. Вернувшись домой, он попытался исполнить все, что было в альбоме Микеланджело, но в дереве. Многое выходило похожим, хотя соседи и осуждали наготу, например, Христа. Не говоря уже о Давиде, который, если честно, получился не очень.

Остановиться в Ящуре было негде. И герой сюжета предложил нам переночевать у своего бедного родственника. Родственник был такой бедный, что из скотины в его доме был только облезлый кот. Из утвари — две алюминиевые миски, гнутый нож и пластиковая бутылка. Из мебели — раскладной диван, на котором мы спали с оператором. Но главным элементом интерьера были два сильно пострадавших от времени кресла, аккуратно придвинутых друг к другу. Все остальное бедный родственник пропил. За постой он тоже взял с нас бутылкой и тут же куда-то ушмыгнул, попросив только «вернуться к себе завтра в четверть первого». Мы с оператором удивленно кивнули и остались ночевать.

Утром снимали рассвет, потом героя, потом его почитателей, потом недоброжелателей. За вещами в дом к бедному родственнику пришли минут в двадцать первого. Вошли, и я остолбенела: на протертых креслах, выпрямив спины и взявшись за руки, сидели бедный родственник и его сожительница. Можно сказать, что они были празднично умыты и причесаны. Подбородки и руки у обоих немного тряслись, но это не умаляло торжественности момента. Бедный родственник с сожительницей вцепились взглядом в телевизор: они смотрели шоу Евгения Петросяна. И в положенных местах скалились. Не было никаких сомнений, что вот эти люди с прямой спиной и тремором и есть основная аудитория всех федеральных российских телеканалов.

С ней мы разговариваем, ради нее приперлись в этот Ящур, а потом поедем еще куда-то. Ради нее. Ну и, разумеется, ради себя. Оскорбляло ли это? Нет. Единственное, чего было жаль, — что в Ящуре только один телеканал. А значит, моего, например, репортажа бедный родственник с сожительницей никогда не увидят, хотя кое о чем мне бы очень хотелось им рассказать.

За последние лет пять я несколько сотен раз более-менее подробно отвечала на вопрос более-менее знакомых людей: «Как ты можешь все еще там работать?» Отвечала и продолжала работать. Могу сказать, что ни за что, сделанное мною за десять лет на НТВ, мне не стыдно, а кое-чем я очень горжусь.

Чуть меньше года назад мне пришлось уйти из телекомпании НТВ. В нынешнем мире это почти автоматически означает — с федерального телевидения. И в моей жизни появились новые, очень приличные знакомые, с энтузиазмом жмущие мне руку, потому что я ТАМ больше не работаю. Уверена, большинство из них никогда не видели ничего из того, что я делала. До сих пор некоторые очень уважаемые, в основном сетевые СМИ предлагают мне «рассказать всю правду про ТВ», а также разоблачить продажность (трусость, подлость, лицемерие) тех, кто в телике еще остался. Я отказываюсь. Люди делают вывод, что я «боюсь, потому что рассчитываю вернуться».

Откровенно говоря, я не знаю ни одного профессионального тележурналиста, лишившегося в последнее десятилетие работы на федеральном канале, который не хотел бы вернуться. Я бы тоже хотела. Потому что, когда у человека есть профессия, которую он любит и которой владеет, неправильно зарабатывать на жизнь иначе.

Когда все сломалось?

Лет восемь назад мы снимали оленеводов в двухстах километрах от «полюса холода», поселка Оймякон. Оленеводы — странные ребята, ездящие на снегоходах Yamaha и Polaris, носящие часы Rado и очки Ray Ban. В каждой юрте — непрерывно работающий огромный плазменный телевизор непременно топовой марки. Если приезжаешь к оленеводам впервые, это немного шокирует. Мы с оператором ввалились в юрту с мороза, неся перед собой ледяное дыхание, как сахарную вату на палочке. Главный оленевод приветливо помахал и изрек: «Здравствуйте, товарищи телевизоры, что приехали снимать?» Оказалось, он прекрасно знает меня (почти полный список репортажей) и оператора (почти полный список снятых сюжетов).

Так вот, много лет подряд, сидя над трудным текстом фильма или ночью на монтаже, я представляла себе то оленевода, то парочку с тремором из Ящура. Хотя, конечно, мне было важно и то, чтобы меня слышали, видели и понимали люди, с которыми меня связывают более близкие отношения. Но эти люди давно не смотрят телевизор. Как так вышло, я не до конца понимаю. Когда-то телевизор смотрели все. Взахлеб. И умные, и глупые, и хорошие, и не очень.



Я не могу точно назвать момент, когда все сломалось. И не могу назвать какую-то одну причину. Я перестала смотреть «взахлеб» после «Норд-Оста». Уже тогда с ограничением того, что можно было выдавать в эфир, было все в порядке. Уже тогда у многих время от времени сдавали нервы и опускались руки. Но наш умный учитель и коллега Михаил Осокин, пытаясь угомонить особенно сильно волнующихся, говорил: «До тех пор, пока можно будет говорить хоть что-то, сообщать хоть какую-то крупицу правды, уходить из эфира нельзя, надо оставаться». Тогда казалось — Осокин перегибает палку. Потом так казаться перестало.

В какой момент журналист перестает работать по профессии, а начинает служить по вызову, я, честно говоря, тоже не знаю. Помню только, что когда в России из-за фильма Мамонтова «Белые одежды» (2003, РТР) о так и не доказанном деле трансплантологов 20-й московской больницы была парализована трансплантация, а врачи, видевшие чудовищные очереди из детей и взрослых, могущих умереть в ожидании нужного органа, все равно отказывались от телеинтервью, я впервые всерьез поняла, что раньше мы были все вместе. А теперь будем друг против друга.

Показательно, что, несмотря на уходы и/или исчезновения великих и знаковых фигур телевидения 1990—2000-х, костяк, по крайней мере, информационного вещания оставался прежним. Ведь Аркадий Мамонтов был и во времена Киселева, Сорокиной и даже Парфенова. И был он неплохим военным журналистом. Не лучшим, но неплохим. А Андрей Черкасов, штампующий ныне, мягко говоря, неточные по фактуре сюжеты про массовые убийства российских сирот в США, когда-то был одним из первых корреспондентов НТВ, получивших «ТЭФИ».

Я, кстати, переубедила врачей и после Мамонтова, в 2005-м, сняла свой фильм о трансплантации. Врачи говорят, что фильм помог принятию Думой закона.

За последние несколько лет Андрей Лошак снимал про фашистов и детей-инвалидов, Вадим Такменев — про поиск пропавших без вести людей, Паша Лобков — про синдром боли, Лиза Листова — про погребенные под водой поселки, Паша Селин — первым — про Магнитского, Коля Ковальков — про жестокое дело Насти Дорониной, Родион Чепель — про профессора Рябова, Марат Кримчеев — про Алексея Козлова, я — про хосписы...
Мы ходили к нашему шефу Николаю Картозии, придумывали планы узких троп между Сциллой Ивановной и Харибдой Абрамовной — как это у нас называлось. Мы продолжали работать телевизионными репортерами. Насколько это было возможно. Вопреки историям о жесткой конкурентной борьбе, мы отдавали другим каналам «непроходных» у себя героев, чтобы это хоть где-нибудь вышло.

Чуть меньше года назад на телеканале НТВ вышел первый фильм из серии «Анатомия протеста». И, я убеждена, первый из богатейшей коллекции дирекции правового вещания НТВ, который посмотрели «приличные» люди. В день, когда «Анатомия протеста» дебютировала, мы записывали программу «НТВшники» о Ходорковском, в которой мы уговорили участвовать и Светлану Бахмину, и сына Ходорковского Павла, и многих других с опаской относящихся к ТВ людей.

Через три дня была назначена премьера моего проекта «Победить рак». Все эти дни у меня и у моих друзей и коллег разрывались телефоны от самых разных сообщений. От «держись, ты же не они» до «теперь-то ты точно не можешь там работать». И вместо того, чтобы рассказывать о первом в истории ТВ подробном и научном фильме о раке, я оправдывалась, объясняя, что «Анатомию протеста» сняла не я, не наша команда, не наша дирекция. Что в нашей дирекции готовят к эфиру блестящий выпуск программы «Центральное телевидение» и «Профессия: репортер». Но все тонуло в сонме вопросов про приличия и «не стыдно ли тебе». А моя любимая радиостанция и вовсе отказала в возможности приехать на эфир и рассказать о фильме «Победить рак», потому, что он выйдет на том же телеканале, что и «Анатомия протеста». В те же дни шеф-редактору «ЦТ» Саше Уржанову пришлось вывешивать на своей странице в Фейсбуке дисклеймер: да, действительно, обстоятельства складываются довольно мерзко, но мы делаем и будем делать свою работу. Так наши внутренние противоречия стали публичными. И сохранить хоть какой-то хрупкий баланс было уже невозможно. В общем, мы ушли. Почти все.

На том месте, где мы сейчас могли бы рассказать историю о побоях в детском доме № 46, совершенно другие передачи. Закон физики: пустота заполняется. А флешка так и лежит в верхнем ящике стола. Другие телеканалы этой историей тоже не интересуются. И не заинтересуются. Хотя еще недавно, «протащив» в эфир сюжет о деле Макарова на одном канале, можно было быть уверенным в том, что его «дадут» и на другом. «Втиснув» историю о Насте Дорониной на «Россию-24», можно было твердо рассчитывать на возможность сделать то же в РЕН ТВ и НТВ. «Пропихнув» репортаж об обвиняемом по жуткой статье преподавателе Рябове, скажем, на НТВ, можно было ожидать, что эта история с той же интонацией всплывет где-то на Первом. И «газонокосилка» массового оповещения заработает.

После очередного исхода журналистов из телевизора приводить в действие этот механизм все труднее. И трагедия флешки с материалами о детском доме № 46 в том, что ее снял боязливый молодой корреспондент и запер в стол главред «из новеньких». Они не собираются с помощью ТВ менять мир. Они просто каждый день ходят на работу.

Кто сколотил зомбоящик?

Принято считать, что снижение градуса контента в телевизоре напрямую связано с погоней за рейтингом. Мне это объяснение кажется удобным, но несостоятельным. Телезрители смотрят то, что им показывают. Высочайшие рейтинги были у «Взгляда», «Итогов», «Намедни» и у последней программы в этом жанре — «Центрального телевидения». Стали бы смотреть мои друзья из Ящура «Намедни»? Думаю, стали бы. Думаю, они даже смотрели. Думаю, кое-какие сюжеты их даже волновали. Деградация контента ведет за собой деградацию его потребителя. Причинно-следственная связь именно такова. В этом я убеждена.

Но в обществе «приличных» людей ящик уже давно и окончательно считается развлечением для слишком простого народа. И многие стараются от любой причастности к телевидению публично отмежеваться. Приличные люди начала XX века свой разрыв с народом тяжело переживали; приличные люди начала века XXI этим разрывом напоказ гордятся.

Недавно один из моих новых знакомых спросил меня: «Слушай, мы вроде приятные друг другу люди одного круга, почему мы не встретились раньше?» Я ответила, что работала. Он пожал плечами: «Прямо так много?» Я ответила: «Как в шахте». В телике по-другому почти не получается: командировки, монтажные ночи, после которых опять командировки, интервью, расшифровки, «протаскивание в эфир» и опять монтажные ночи. «Странно, — сказал мой новый знакомый, — я ничего об этом не знал».


Профессиональный уровень российского телевидения по-прежнему один из самых высоких в мире. Правда, навыки прямого эфира тают, а острого политического ток-шоу — почти растаяли. Но все это было не так давно, и не думаю, что восстановление заняло бы много времени. Были бы желание и готовность всем вместе туда вернуться и построить то телевидение, которое не оскорбляло бы нас и наши принципы.

Но, кажется, телевизор в мире приличных людей заранее и надолго проклят. И единственное, что теперь обсуждают: оставшиеся — остались за бабло, по сговору, из страха или это «звездная болезнь», эфирная игла? Как должно быть трудно ребятам, которые остались. Кроме тех, кто работает в кадре, кого знают в лицо, еще ведь есть продюсеры и редакторы, монтажеры, режиссеры и их ассистенты.

Но слава Богу, что кто-то остался. И все еще протаскивает и пропихивает в эфир хотя бы что-то, о чем нельзя промолчать. Вертится, конечно, сосиской на гриле, но кое-что удается. А когда «протащить и пропихнуть» не выходит, а ситуация действительно важная, пытается менять ситуацию даже без надежды на эфир. Просто нагло звонит по телефону и говорит: «Здравствуйте, я корреспондент такого-то канала, высылаем съемочную группу». Очень часто это работает. Меняет ситуацию. Потому что телевидение — сила.

Мне очень бы хотелось назвать имена этих моих коллег, оставшихся в профессии и на федеральных телеканалах (что, поверьте, крайне сложно), назвать и поблагодарить. Но я не буду. В нынешней ситуации такие благодарности не слишком помогут. И наоборот — навредят.

Иногда я думаю, что уходить не надо было. И что привычка разговаривать с аудиторией в несколько десятков миллионов человек — это важный навык. И что от этой возможности человек действительно становится зависим. Но еще я думаю, что старательное и последовательное вытеснение тех, кто все еще может на этом поле заниматься профессиональной журналистикой, ни к чему хорошему не приведет. Уже не привело. А чудовищный разрыв между приличными людьми, людьми в телевизоре и людьми перед телевизором и в будущем не сулит ничего хорошего.

Ведь если мы действительно хотим перемен, этого должны хотеть миллионы. Те самые 100 миллионов зрителей, в числе которых и ящурцы, и оленеводы, и писатели, и читатели этого текста. Потому что «мы» от «них» ничем таким особенным не отличаемся. Ну, разве только немного лучше говорим по-русски. Но этому можно научить. А вот научиться жить друг без друга в одном, пусть и таком большом, пространстве — не получится.
Источник


Subscribe

Buy for 500 tokens
Buy promo for minimal price.
  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 137 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →